pvt Joker (haeldar) wrote,
pvt Joker
haeldar

Category:

Страшная правда о войне

Об этом не писали ГЛАВПУРовские историки, об этом не писали отредактированные мемуаристы

Или все-таки писали.

Вот например беседа с аццким жыдокомиссаром



"Со сводками, товарищ Патраков, вы перегнули. В них сообщается и горькая правда. Наши войска ведут тяжелые бои, оставляют города... Что же касается причин временных успехов фашистов, то их вы знаете: внезапность нападения, превосходство в танках и самолетах... - Комиссар, видимо, хотел что-то еще добавить, но замолчал, вспомнив указание, полученное на вчерашнем совещании: "Не доводить до всего личного состава". Об этом совещании он рассказал нам лишь несколько месяцев спустя.

- А откуда взялось это превосходство? - не унимался Патраков. - Куда же делась наша Красная Армия, про которую даже в песнях пелось что она всех сильней? И почему мы не бьем фашистов на их территории , малой кровью, могучим ударом?Это тоже из песни...

-И с внезапностью нападения тоже непонятно, - высказался командир звена, лейтенант Тюгаев, самый спокойный и самый смелый человек в эскадрилье. — Трудно поверить, что можно проглядеть сосредоточение на границах многомиллионной армии. А почему ТАСС за неделю до войны выступило с заявлением, что фашисты не собираются на нас нападать?

Вопросы, вопросы, вопросы... Мы любили свою Родину, ее и наши судьбы были нераздельны, а потому хотели знать о ней все. В тот вечер нас впервые не удовлетворил разговор с комиссаром. Но мы были благодарны ему хотя бы за то, что он не мешал людям откровенно говорить о том, что их волновало и тревожило."

Заметьте как многозначительно обрывается повестсвование на фразе про сообщение ТАСС. Скорее всего, кровавый комиссар забрал двух отважных летчиков задававших ему лишние вопросы и тут же расстрелял, постьавив к стенке на летном поле. И не беда, что Патраков еще будет встречаться в тексте и не раз - ведь мы-то знаем ВСю Правду (ТМ), нас не проведешь.

А вот и классическая история про Суку-Особиста (ТМ):

"- В тот день, — начал Машенкин, — мы шестеркою патрулировали над заданным районом. До конца дежурства оставалось несколько минут, когда со станции наведения сообщили, что неподалеку летит группа «хейнкелей». Крутой разворот с набором высоты, и мы оказались рядом с фашистами. К моему «яку» потянулись от бомбардировщиков пулеметные трассы.

Маневрируя, я старался поймать в прицел крайний «хейнкель». Когда мне это удалось, нажал на гашетку. «Як» вздрогнул от пушечной очереди. Из-под капота бомбардировщика сначала показался дымок, затем пламя. С одним было покончено!

Ухожу вниз, разворачиваюсь и атакую второго «хейнкеля». Его стрелок беспрерывно строчит по мне из пулемета. Трассы все ближе и ближе. Уклоняясь от них, стараюсь загнать в сетку прицела мотор бомбардировщика. Только собрался нажать на гашетку, как раздался сильный удар, и в кабине появилось пламя.

Резким отворотом выхожу из атаки. В кабине уже нечем дышать. Горит комбинезон. Огонь нестерпимо жжет руки и лицо. Пытаюсь открыть фонарь, но замок не поддается. Изо всех сил бью по нему левой рукой, а правой отстегиваю привязные ремни. Хочется глотнуть свежего воздуха. Но в кабине — лишь гарь и дым. Все... На какое-то мгновение у меня появляется даже безразличие. Из последних сил я рванул рычаг замка, и фонарь открылся. Смутно помню, как вывалился из самолета и раскрыл парашют.

Очнулся в воздухе. Глянул вниз. Подо мной — безлюдный хутор. Я обрадовался, хотя и знал, что приземлюсь за линией фронта. Но когда до земли оставалось метров пятьдесят, из хат высыпали фашисты. Рука инстинктивно потянулась к пистолету, но его не оказалось на месте. В этот момент я упал на землю. Фашисты окружили меня, наставив автоматы...

Допрашивал меня офицер, холеный такой, надменный. Он больше смотрел на переводчика. Наверное, не нравился ему мой вид: обгоревшие лохмотья комбинезона, волдыри на лице и руках. Ах ты, гад, думаю, встретился бы ты мне, когда я был здоров и при оружии. А сам еле стою, голова кружится, обгоревшее тело ноет.

— Из какой части? — спрашивает фашист.

Молчу.

— С какого аэродрома вылетел?

Опять молчу.

— Какое настроение у русских летчиков?

Здесь я не сдержался и хриплым голосом ответил:

— Отличное настроение! Бьем фашистов в хвост и в гриву.

Офицер вскочил как ужаленный, когда ему перевели мои слова. Ну, думаю, сейчас ударит. Сам невольно сжал кулаки. Терять мне было нечего. Но гитлеровец отошел к двери и что-то крикнул.

Вскоре в хату вошел не то врач, не то фельдшер. Он снял с меня шлемофон, разрезал перчатки, стащил остатки комбинезона.

— Летчик-ас? — спросил офицер, увидев на моей гимнастерке два ордена. И после небольшой паузы добавил:

— Поедешь в лазарет.

Вот так штука, подумал я, вместо расстрела — лечение. Неужели ордена спасли? Вспомнилось, как кто-то говорил, что фашисты не сразу пускают в расход орденоносцев. Значит, время будет, чтобы подумать о побеге.

В лазарет меня повезли в коляске мотоцикла, под охраной двух автоматчиков. Боялись, что убегу. А ведь знали, в каком я состоянии. Ну и трусы!

Пока ехали, лицо у меня настолько распухло, что глаза нельзя было открыть. От высокой температуры я то и дело терял сознание. Тут уж не до побега...

Меня доставили в какой-то дом и положили на пол. Чем-то смазали лицо и руки. Ночь прошла в кошмарном полузабытьи. Очнулся от грохота взрывов. На деревню [82] налетели наши самолеты. Вот бы бежать в этой суматохе! Но что ты сделаешь, если беспомощен, словно слепой котенок?...

Через несколько дней я уже стал видеть. Посмотрелся как-то в осколок зеркальца и ужаснулся: не лицо, а черная маска, твердая, как панцирь. Ничего, успокоил себя, потом отмоюсь, главное — убежать отсюда.

К этому времени я познакомился с двумя коллегами, тоже обгоревшими летчиками, — Владимиром Палащенко и Аркадием Лодвяковым. Задумали бежать, ждали удобного случая.

И вот однажды мы услышали нарастающий гул артиллерийской канонады. Это наши войска перешли в наступление. Фашисты всполошились и стали партию за партией отправлять пленных на запад. Воспользовавшись суматохой, мы забрались в какой-то склад. Там увидели груды гражданской одежды и обуви. Видимо, это были вещи расстрелянных... Мы переоделись. Когда наступила темнота, выбрались с территории лагеря. Не верилось, что нас не преследовали. Очевидно, фашистам было не до этого.

Двинулись на восток, Ночью шли, днем прятались. Никто не жаловался на голод, недомогание. Каждому хотелось как можно быстрее выбраться из фашистского ада.

На четырнадцатый день пути мы подошли к линии фронта. До нашей передовой осталось каких-то два-три километра. Но как их пройти? Ведь вокруг фашисты. Да и обессилели мы вконец. Решили день переждать, отдохнуть, осмотреться, а ночью перейти линию фронта.

Расположились в кустарнике. Сидим, а от голода тошнит и голова кружится. Один из нас не выдержал, выполз на опушку и увидел неподалеку трупы наших солдат. Наверное, совсем недавно здесь шел сильный бой. «Что, если поискать оружие? — подумал я, когда вернувшийся товарищ рассказал об увиденном. — А может, у кого-нибудь в вещмешке окажется кусок хлеба?»

Мы вылезли из кустов и подошли к убитым. Оружия при них не было, а немного хлеба нашли.

Только мы разделили находку, как на дороге, проходившей неподалеку, показалась группа мотоциклистов. Они ехали в нашу сторону. Что делать? Бежать? Но ведь фашисты моментально покосят нас — из пулеметов.

Хорошо, что в окопчике, рядом с которым лежали убитые, оказались две лопаты. Решение созрело сразу: сделать вид, что пришли закопать трупы. Мы же в гражданской одежде. Так и поступили. Схватили лопаты и начали рыть могилу.

Тем временем подъехали гитлеровцы. Смотрят на нас и о чем-то переговариваются. Мы же, не обращая на них внимания, неторопливо роем землю. Сердце так колотится, что кажется вот-вот выскочит из груди, на лбу выступил холодный пот. А вдруг фашисты потребуют документы?

Проходит минута, другая... Никогда в жизни я раньше не чувствовал, что так медленно может тянуться время! В голове одна мысль: только бы не сорваться, только бы выдержать игру в равнодушие.

Вот офицер что-то скомандовал, мотоциклисты развернулись и стали удаляться. Едва они скрылись из виду, мы бросились в кусты. Бежали до тех пор, пока не свалились от усталости.

С наступлением вечера осторожно двинулись к передовой. Ориентировались по вспышкам ракет и пулеметным [84] трассам. Часа в четыре миновали освещавшийся район. Решив, что главная опасность позади, встали во весь рост и побежали. Но по нас тут же открыли огонь вражеские автоматчики. Пришлось залечь. Рядом послышалась немецкая речь... Подбежали фашисты и начали избивать нас прикладами автоматов.

Так мы снова оказались в плену. А потом нас с группой других военнопленных загнали в телячий вагон и повезли куда-то на запад. Ехали около недели. Было холодно, есть почти ничего не давали. Согревала лишь надежда на очередной побег...

Когда нас привезли в шепетовский концлагерь, началась зима. Одеты мы были плохо, а в бараках постоянно гулял леденящий ветер. Особенно изнуряли длительные простои в очередях за тухлой баландой.

Над нами издевались, как хотели. Особенно усердствовали в мордобоях полицаи и власовцы. Приходилось скрипеть зубами, но терпеть. За малейшее сопротивление расстреливали на месте.

А за колючей проволокой шумел лес... С тоской и надеждой смотрели мы на него. Для нас он был символом свободы и жизни.

Несмотря на жуткие лагерные условия, большинство из нас не падали духом. Мы знали, что фронт движется на запад, что где-то рядом действуют партизаны. Это прибавляло нам сил, подогревало в сознании мысль о побеге. Много и тревожно думали о своих семьях. Я представлял, как жена получила похоронную, как оберегала двух мальчишек от страшной вести об отце. Не знаю, что бы я ни отдал за то, чтобы они узнали обо мне правду.

Перед новым годом нас построили в колонну и под усиленной охраной автоматчиков погнали еще дальше, на запад. Предупредили: шаг в сторону — стреляем, отстал или остановился — стреляем, разговариваешь — стреляем. Так нас пригнали в славутский концлагерь. В пути многих расстреляли.

В сравнении с другими этот лагерь был оборудован, как говорится, по последнему слову техники. Я, конечно, имею в виду не удобства для военнопленных, а систему охраны и строгость режима. Территорию лагеря окружало несколько рядов колючей проволоки. Перед последним из них фашисты оставили дорожку, по которой [85] ходили автоматчики. На вышках, расставленных в нескольких десятках метров друг от друга, дежурили пулеметчики.

Выбраться из такого лагеря было очень трудно, но нас это не остановило. Сразу по прибытии сюда мы всемером стали разрабатывать план побега. Определив участок, где дорожка патрулей была наиболее длинной, мы наметили место для проделывания прохода в заграждении. Заранее обусловили время и способы сбора группы у колючей проволоки. Подготовкой к побегу руководил майор-артиллерист, толковый и смелый офицер. Он достал где-то кусачки и сам вызвался сделать проходы в проволочном заграждении.

Ночью мы собрались в назначенном месте. Как только часовой стал удаляться, подползли к проволочному заграждению. Майор пустил в ход кусачки. Нам казалось, что их щелканье звучит, как удары колокола. Когда проход был сделан, один за другим выползли к дорожке.

Послышались шаги приближающегося охранника. Через полминуты он будет здесь. Теперь нам уже не успеть сделать проход в последнем ряду проволоки. Что же предпринять? Мы растерялись. Но в этот момент майор вскочил и, негромко скомандовав «За мной», ринулся к проволочному забору. Все бросились за ним.

Страшная это вещь — перелезать через колючку. Ее острые шипы рвут одежду, впиваются в тело так, что, кажется, не оторвешься от проволоки. Но ради близкой свободы пойдешь на все.

Перебравшись через забор, мы поползли по глубокому снегу к лесу. В лагере по-прежнему стояла тишина. Значит, нас не заметили. Видимо, помогли темная ночь и начавшаяся метель.

Через несколько часов пути мы добрались до небольшой лесной деревушки. Местные жители накормили нас и помогли связаться с партизанским отрядом имени В. И. Ленина.

В партизанах, скажу откровенно, мы особого героизма не проявили. После больших боев с карателями отряд отдыхал. Правда, изредка мы ходили на задания. Захватывали и приводили «языков», ловили предателей.

Когда район действий отряда был. освобожден нашими войсками, мы, летчики, — Юрий Осипов, Аркадий Лодвиков, Владимир Палащенко и я — обратились к командиру одной из частей. Рассказали ему все о себе и попросили помочь нам вернуться в свои авиационные полки. Нас внимательно выслушали (каждого в отдельности) и с провожатым отправили в тыл. Здесь с нами вторично поговорили и отослали еще дальше, но уже под конвоем.

Вскоре нас почему-то включили в группу сомнительных, где было немало вчерашних полицаев и власовцев. Мы, конечно, возмутились таким решением, стали требовать, чтобы нас отделили от предателей Родины. Нам категорически отказали, а вскоре начались допросы. Каждый раз задавали одни и те же вопросы, зачастую самые нелепые. Например, почему не застрелился, когда попал в плен? Как это удалось бежать из концлагеря, который так сильно охранялся? Почему не проявил героизма в партизанах?

По характеру вопросов нетрудно было понять, что нам не доверяют, смотрят на нас, как на предателей. И все-таки мы верили, что такое отношение ошибочно, что скоро разберутся во всем и направят нас в свои авиационные полки.

Но судьба-злодейка привела нас в штрафной батальон. Нам выдали серые солдатские шинели, ботинки с обмотками и сказали: будете кровью искупать свою вину перед Родиной. Вот как повернулось дело! Мы ничего не имели против отправки нас в пехоту, но вины перед Родиной за собой не чувствовали. Каждый из нас делал все, для того чтобы быть полезным ей и в плену, и в партизанах.

Возмущенный несправедливостью, я пошел в штаб и попросил одного подполковника выслушать меня. Жаль, что не запомнил фамилию этого умного и душевного человека. Памятник бы ему при жизни поставить!

Подполковник поверил мне и обещал помочь вернуться в авиацию. Он понимал, что там я принесу больше пользы, чем в пехоте. Вскоре мне вручили командировочное предписание, и я направился в штаб воздушной армии.

Принял меня командующий. Поздоровался, пригласил сесть, задал несколько вопросов. Но почему-то разговаривал настороженно. Это меня очень удивило. [87]

Ведь он, хоть и немного, но знал меня, даже орден мне вручал.

В конце разговора генерал неожиданно заявил, что не имеет права направить меня в свою часть. Он не договорил, но я, кажется, понял его намерение: пусть, мол, те, кому следует, со мной разбираются. Чуть не плача от обиды, я попросил доложить обо мне командиру нашего корпуса. Генерал наконец согласился.

Через три дня Евгений Яковлевич Савицкий прилетел в штаб армии. Поговорив с командующим, он забрал меня с собой. Его поручительство возвратило мне честь и крылья. Такое доверие не забывается! Вот так и оказался я в родном полку. "


Наверняка эти цитаты взяты из книги какого-нибудь бежавшего на Запад дисседента. Ведь невозможнодаже представить чтобы такую страшную правду о войне пропустила вдруг советская цензура.

Ан нет : Тищенко А.Т. Ведомые "Дракона", М., Военное издательство Министерства обороны СССР, 1966 год.
Tags: Вся Правда (ТМ), военная история, книги
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author